История - время застывшее в вечность

Симеон на страницах вечности

— Эй, кто идет? — окликнул часовой бивака.
— Доментиан, — с небрежной уверенностью, свойственной воинам, сопровождавшим полководца, ответил Симеон и в следующую минуту, когда очутился на биваке, забыл и про часовых, и про всадников. Тропка петляющая промеж палаток и полыхающих костров вела его к цели. Он уже бежал. Всадники или потерял его из виду, или разошлись по своим шатрам. Симеон был уверен, что никто не остановит, не помешает ему. Он безбоязненно проходил мимо снующих возле палаток и костров воинов, которые в предрассветном мраке казались ему призраками, бестелесными тенями.

Перед ним были заграждение и ров. Значит, шел он правильно. Что-то зашуршало за спиной, кто-то сбежал с дороги, затаился за бугром. Симеон пролез сквозь заграждение, прыгнул в ров. Глухой звук прыжка взметнулся и повис в тишине. Минуты проходили. Сомнений не было, он пришел туда. Во мгле, ставшей молочной, стояла груженая подвода, укрытая холщовым покрывалом. Опять что-то зашуршало, на этот раз над головой, по ту сторону заграждения. Нужно было спешить. Факел начал дымиться, пламя съеживалось, терялось в дыму.

Часовые кружили вокруг подводы, нагруженной бочками с греческим огнем. Их было двое. Симеон считал шаги часовых, запоминал продолжительность обхода, дистанцию между ними. Где-то закаркала проснувшаяся ворона. Что-то упало рядом. Неподалеку, во рву он увидел застывшего, не сводящего с него глаз Юстоса. Симеон не успел даже сообразить, как здесь очутился Юстос. Одни из часовых завернул за ту, невидимую сторону подводы, второй же не успел еще выйти с противоположной стороны.

Симеон кинулся вперед, на ходу свободной рукой выхватил из-за пояса топор с короткой рукоятью. Часовые окликнули друг друга, побежали в его сторону, но он уже был на подводе, топор в его руке поднимался и опускался. Из-за раскромсанного топором покровала булькая, лилась из бочек вязкая, мутная жидкость! Копье вонзилось ему в бок, две крепкие руки обхватили за спину, и в тот же миг мерцающий факел, который слабо лизал холщовое покрывало, вспыхнуло с продолжительным и натужным воем, и пламя отбросило его как перышко...

...Где Симеон видел все это: сожженный военный лагерь обрушившийся ливень, смятение убегающей армии, отца, окаменевшего в седле, воскресение Филона, себя, прикованного цепью к столбу, стоящим на дровах, со свежим лисьим тавром на лбу? Это все уже происходило когда-то. Может, тысячу лет тому назад. Есть вещи, которые никогда не меняются.
— Как волка ни корми, он все в лес смотрит,— проговорил отец.

Тысячу лет спустя на месте Колонии будет другой город, большой и прекрасный, иными будут утварь и одежда, но опять Константин будет верить в добро и в его победу, а он сам, Симеон, не будет верить в победу добра, но будет бороться за нее, Юстос будет верить и раскаиваться, переставать верить и вновь раскаиваться.
— Как волка ни корми, все одно — он в лес смотрит,— повторяет отец, на этот раз уже обращаясь к Филону.— Сегодня я вспомнил твои слова почти тридцатилетней давности.

Дождь внезапно прекратился, черные тучи, которые заволокли небо так, что, казалось, уже никогда не разойдутся, рвались здесь и там, окрашивались красным. Сквозь побагровевшую дождливую завесу выплыла Колония.

- Тридцать лет тому назад,— сказал отец,— я привел в Константинополь трехлетнего малыша, позволил, чтобы он называл меня отцом...

Симеону казалось, что эту историю отец рассказывал множество раз. Голос отца срывался на хрип, до слуха Симеона доходили неслышные удары, которые с каждым разом нарастали, становились громче, превращались в невообразимый шум. Это был шум настоящего, становящегося историей. История — время, застывшее в вечности. В истории секунда может превратиться в век, век обратиться в секунду.

Время возвращается, воскрешает единственно светлое, ошеломляющее мгновение мрачного века. То, что на сегодня пока грядущее, завтра станет настоящим, настоящее — завтра станет прошлым. Эти три состояния не разделяет, а объединяет время. Лишь пройдя через три состояния, время становится временем.

А теперь, когда ему осталось жить секунды, он слышит и видит время — настоящее, ставшее прошлым, видит с высоты будущего, ставшего настоящим. В этом причина того, что не слышит он приговора отца, молитву армейского священника, не видит равнодушных глаз тысяч воинов, окруживших его, и среди них лица Юстоса, впившегося в него пристальным взглядом. Он видит лишь Кибоссу.

Влажные дрова никак не загорались. Сухая солома которую натаскали воины, мгновенно сгорала и дымилась. Воины нервно переступали с ноги на ногу. Они спешили часом раньше покинуть проклятую Кибоссу и воротиться домой. Отец также с беспокойством озирался. Со стен Кибоссы раздались крики. Над головами воинов пролетели стрелы.
— Несите последнюю бочку, уцелевшую от огня,— наконец проговорил отец. В его голосе звучит сожаление. Жалеет ли он Симеона или адскую смесь?
— Ах, каким он воином был!—вздыхает Филон, когда приносят бочку.

Среди тысяч лиц Симеон находит Юстоса. Под его взглядом Юстос опускается на колени.

Вскоре последние секунды вместе с взметнувшимся огнем, дымом и закипевшей в жилах кровью поднимутся наверх, проникнут в сердце и в голову, вырвутся с багровыми струями, испарятся, исчезнут в раскаленном воздухе. С этими секундами исчезнет и Симеон.

Истлевшие кости, которые внимательный глаз, быть может, и разглядит в золе, уже не будут им, и вообще с этого мгновения ничего не будет им. То, что останется от него — имя, будет принадлежать времени, которое поглотит, переварит его в своем бездонном чреве, унесет с собой или впишет в нетленные страницы вечности.

Вечное возвращение - Симеон превратился во время

Подарок мужчине 70

Иллюстрированный каталог. Система поиска и подбора подарков.

neopresent.ru

Кольцо с хризопразом

Условия оплаты и доставки. Контактная информация.

shop.gabilo.com